"Были таковы..." Пишется просто. За неделю до их побега кто-то из пленных дерзнул бежать в одиночку. Не хватило сил. Зацепился за проволоку, замешкался. Прошитое пулеметными очередями тело висело на проволоке несколько дней. Двоих совсем молоденьких парней, смастеривших нечто вроде кусачек, утопили в бочках на глазах всего лагеря.
      И все равно они были тверды: только бежать!

      Получилось так, что судьбы еще нескольких игроков киевского "Динамо" в какой-то мере повторяют военные биографии Трусевича, Коротких, Балакина... Футболисты служили в Красной Армии. Бои на подступах к Киеву, окружение, иногда плен и побег.

      Вчерашние любимцы киевлян, известные всему Союзу азартной, зажигательной игрой, футболисты встретились в угрюмо настороженном, потухшем Киеве. Не встретиться не могли. Народу в городе оставалось мало. Облав боялись не меньше пуль. Людей сотнями выгоняли на принудительные работы, в лагеря. Дома № 24 и 27 по Львовской были словно кровоточащим нарывом на теле страдающего Киева. Отсюда отправляли в рейх.

Заложников брало гестапо. Сначала только по ночам и только мужчин человек по 300-400. Потом стали хватать всех подряд и где придется. Деловито строили, пересчитывали, записывали и везли в Бабий Яр. На расстрел. Без крайней надобности люди из домов не выходили.

      А их, футболистов, тянуло друг к другу. Что это было? Командное ли чувство, столь решительно развитое коллективистом-футболом? Понимание: мы - динамовцы, пусть и вдали от фронта, а должны держаться вместе? Желание выдержать, выстоять, принести хоть какую-то пользу? Кто ответит, кто разложит по полочкам. Знаю только: из потрепанных, растерянных окружепцев они вновь превратились в команду.

     Володя Балакин, Алеша Клименко, Михаил Путистин жили рядом. Объявился Иван Кузьменко. Не растерял былого остроумия Николай Трусевич. Раньше всегда одетый с иголочки, он и теперь выглядел ладно в зашитом-перешитом ватнике. Было во вратаре что-то притягивающее. Его любили, к нему тянулись. Этот большой, озорной и веселый человек нес огонечек радости.

    Изредка выбирались в села. Меняли все, что можно, на продукты: домашние уже пухли от голода. Вдруг повезло неудачнику Балакину. За жилетку, от костюма ему отвалили кусок сала. На рынке фунт стоил 700 рублей, десяток картофелин тянул на 35, а тут какая-то жилетка. Но подобные удачи выпадали редко.

    Горе не обошло. Его было не переждать - не спрятаться. На рассвете стонущий газенваген увез в гестапо, на Владимирскую 33, отца Балакина. Кто его выдал? На этот вопрос пока нет ответа. Офицер-гестаповец осведомился через переводчика: "Коммунист? Почему не явился на регистрацию?" И, не дождавшись ответа, показал во двор, в сторону трещавшей у крыльца душегубки.

Полицаи рванулись крутить руки. Старик успел вывернуться, плюнуть в ненавистные рожи. Больше отца Владимир не видел никогда. Померещилось или действительно мелькнуло у их дома на Кузнечной гадливо ухмыляющееся лицо бывшего соседа? Столкнулись три десятка лет спустя в переполненном киевском троллейбусе. Владимир Николаевич резко окликнул, назвав фамилию. "Обознались", - тотчас отозвался знакомый глухой голос. Человек ужом заскользил к выходу...

Надо было что-то делать. Трусевич, Балакин, Кузьменко, Сухарев собирались в квартире добродушнейшего Макара Гончаренко на Крещатике. Искали связи с партизанами, с подпольем. Однажды Гончаренко вышел на партизанского связника. Тот работал в парикмахерской.

Договорились бежать из города, наскребли продуктов. Макар Михайлович Гончарепко помнит: раздобыли целую буханку. Узнав, что через фронт пытаются пробраться футболисты-динамовцы, рискнул было помочь и несговорчивый, собственной тени боявшийся машинист паровоза. Партизанского связника выследили гестаповцы. До расстрела тот не сказал ни слова.

Вырваться из города стало немыслимо. Посты, кордоны на каждой дороге и любой незаметной тропинке огрызались: "Аусвайс, аусвайс!" Никаких пропусков у них, конечно, не было.

Решили держаться вместе. Вдесятером явились на хлебозавод. Ваня Кузьменко с Володей Балакиным слесарили в гараже, остальная футбольная восьмерка составила бригаду грузчиков. Пудовые мешки поддавались туго: раны, лагеря, полуголодное существование даром не прошли.

Трусевичу предложили работенку полегче: в пекарне. (Еще до перехода в киевское "Динамо", когда играл за Одессу, был Коля кондитером, пек неплохие торты.) Из солидарности с друзьями отказался. Все шутил-отнекивался: "Сначала из кондитеров - в голкиперы, а потом из голкиперов - в кондитеры?"

Порядки на заводе царили зверские. На каждом шагу охранник, полицай. Бездоказательное подозрение - и арест, Сырецкий концлагерь, а то и расстрел на месте без всяких дознаний и допросов. Берлинский инженер в упор, на глазах у всех застрелил мастера, спрятавшего за пазуху два ломтя хлеба.

Наверняка настучали, донесли на него где-то в середине дня. Видели, как прятал хлеб, но дали отработать все одиннадцать часов. После смены даже не обыскивали. Пристрелили, вынули два ломаных, кровью политых куска, подняли вверх - смотрите! - и ушли.