Матчи в оккупированном Киеве 1942 года

Из длинного строя узников Сырецкого концлагеря, на глазах у которых фашисты доигрывали ту страшную игру, в живых остались единицы.

Николая Трусевича - вратаря киевского "Динамо" - уже не было, а эсэсовец продолжал стрелять в затылок могучего, ненавистного ему человека, распростертого на плацу. С последним выстрелом раздался свисток: живые, по баракам расходись! Так закончился в Киеве матч смерти.

      Есть в этом городе что-то невольно радующее, настраивающее на лад добрый, спокойный. Кажется мне, что в Киеве всегда весна. То ли воздух здесь такой, то ли люди - в общении отзывчивые, весенние, с мягким говором, готовые поспешить на помощь гостю, заблудившемуся средь киевских красот. Бредешь по Крещатику и думаешь, как хорошо вокруг. И чудится, было так вечно, как вечны днепровские воды, Софийский собор, Владимирская горка...

      Нет, было, было другое! На то и дана нам память, чтобы, живя в нашем спокойно-благополучном, двадцатью миллионами оплаченном мире, не забыть и хранить в сердце то, что забыть нельзя!
      Год 1942-й. Не Крещатик, а фон Эйгорнштрассе и Ровноверштрассе вместо бульвара Шевченко. Не нарядная толпа - беспокойно озирающиеся люди в обносках. И чужие зеленые шинели. И белый круг с черной свастикой - фашистский флаг.

И лаконичные приказы на каждом шагу с заранее вынесенным, не подлежащим обжалованию приговором: за любое непослушание расстрел! И снующие по городу машины-душегубки, которые оккупанты с холодной беспристрастностью называли "газенвагенами". И Бабий Яр, где, экономя пули, стреляли, выстраивая затылок в затылок. И трагично поющие, крест-накрест заколоченные вагоны, увозящие на рабство в неметчину.

      Всплыла таившаяся нечисть. Резали глаза паршивые листочки "Выдай коммуниста, партизана, комсомольца, еврея, активиста! Награда - 10 тысяч рублей деньгами, продуктами или коровой".

      Володя Балакин, пробравшийся в город, столкнулся с предательством в первый же час. Гадал, где скрыться, куда податься, а тут прямо навстречу дружок по спорту, белобрысый паренек, с которым бегали кроссы: "Эй, легкая атлетика!" И в ответ: "Не видишь... Чего разорался? Жиденка веду"... - и подталкивает мальчишку со связанными за спиной руками. Балакин обмер. На рукаве знакомца - паучья полицайская свастика.

  Бывают ли на войне судьбы счастливые? Вряд ли. Если все-таки и встречаются на ней везунчики, эдакие счастливчики - игрока киевского "Локомотива" Владимира Балакина к ним не отнесешь. Призывной пункт, "шагом марш!" - и вот она, передовая. Его часть сразу очутилась в "мясорубке". Нанося врагу болезненные удары, отступали и отступали. Откатились на левую сторону Днепра. Случалось, теряли ориентировку. Последний раз Володю с горсткой из 20-30 бойцов вывел к своим командир по фамилии Чиж. Попали в Бортничи. До Киева - совсем близко.

      Окруженные и обескровленные войска Юго-Западного фронта из последних сил прорывались к своим через Дарницу. Сколько людей полегло, сколько взято в плен! В проклятый день, 21 сентября 1941 года Совинформбюро сообщило: "После многодневных, ожесточенных боев наши войска оставили Киев".
      Балакин попал в плен под Борисполем. Здесь, в лагере, и встретил Колю Коротких - нападающего из киевского "Динамо".

      Как выдюжили - непонятно. Их не кормили. Они рвали траву, жевали стебли, корешки. Через несколько дней не осталось ни травинки - будто огнем выжгли. Умерли бы от жажды, не заряди холодные октябрьские дожди: рыли ямки и пили-мутную воду. Ночами сбивались в кучи - так было теплее. Утром на месте ночевки оставались безжизненные тела.

      Их погнали в Дарницу. "Погнали" - мерзкое, недостойное человека слово. Но тогда о пленных говорили именно так. В Дарнице раз в день кормили баландой. После нее у Балакина опухало лицо, перегибался от режущей боли Коротких, все стонали, корчились от выворачивавших душу спазмов.

 Однажды бродили по лагерю в поисках хлеба - его крадучись перебрасывали через проволоку жители соседних деревень - и вдруг наткнулись на спящего мужика с длиннющими, налитыми мускулами ногами, торчащими из солдатских галифе не по росту.

Балакин подумал, что такие здоровенные ноги видел только у вратаря киевского "Динамо" Николая Трусевича. Спящий поднялся - это и был Трусевич. Втроем стало легче. "Зря ты, Володя, не перешел к нам в "Динамо". Дался тебе этот "Локомотив". Ведь приглашали, - подтрунивал он над Балакиным. - Теперь жди конца войны. Ладно, не грусти, победим немца, может, еще и возьмем". Вратарь шутил, не унывал сам и не давал отчаиваться другим.

Бодрость, оптимизм Трусевича незамеченными не остались. Он и в лагере поражал друзей и недругов: даже побриться и то разок ухитрился. Фашисты таких ненавидели люто. Чуяли: этих не согнешь, не сломишь. Лагерная охрана глядела на Николая со злобою. Эти зверствовали хуже немецкой солдатни.

Давно приметили высокого парня с острым языком, вокруг которого всегда собирались пленные. А тот взгляда не отводил, держался достойно, страха и подобострастия не выказывал. И наступило непогожее осеннее утро, начавшееся истошно-злорадным: "Юда! Юду поймали! Стрелять его!" Трусевич, извергая поток ругательств, рвался из рук охранников.

Пленные проснулись, смотрели хмуро, понимали: высокому - конец. "Да это же Трусевич, Коля Трусевич - вратарь киевского "Динамо"! - кричали что есть мочи Балакин с Коротких. - Его поллагеря знает. Стой! Стой, не стреляйте!" Толпа вокруг густела, надвигалась. И охранники отпустили Николая.