Предполагаемые спасители, имена которых, видимо, уже никогда не воскреснут, с подпольем связи не имели. Оказались просто честными людьми и преданнейшими болельщиками. Рискуя каждую секунду попасть на мушку следивших за узниками полицаев, перебрасывали через ограду завернутые в тряпки хлеб, сухари, изредка мясо.

      Футболисты зарывали сухари в углу двора поглубже. Мясо и хлеб присыпали землей, ночами в лагере подкармливали больных и вконец обессиленных товарищей. Раз немецкая овчарка почуяла запах, схватила кусок. Кто-то из заключенных пнул тварь ногой. Псина взвыла и бросилась под ноги черт знает откуда взявшемуся хозяину. Моментально всю выездную бригаду отправили в лагерь.

      В тот раз фашисты отказались от отработанной процедуры расстрела каждого пятого, второго, третьего. Лагерь выстроили на плацу, "выездную" бригаду поставили отдельно: Гестаповец, это Тютчев помнил абсолютно точно, выдернул из ряда Николая Трусевича, Ивана Кузьменко, Алексея Клименко. "И меня тоже, - вырвалось у стоявшего в другой шеренге Тютчева. - Это мои товарищи". Его затолкали в гущу заключенных: "Молчи, футбол! Пули захотел?" И Тютчев остался жить.

      А троих уложили лицом к земле. Стреляли из пистолетов в затылок. Чуть позже убили Николая Коротких. Они были мужественны до конца, не изменили Родине, спорту, себе.

      Этот рассказ о матче отличается от художественных произведений, завоевавших признание и любовь. Но матчи видятся такими не мне - двум его участникам, выходившим на поле во всех играх, любая из которых была для них по существу матчем смерти.

Искренне благодарен Владимиру Николаевичу Балакину и Макару Михайловичу Гончаренко за откровенность. Еще несколько лет назад был бодр и здоров третий из живущих сейчас участников тех встреч Василий Алексеевич Сухарев. Но вот только сравнительно недавно поднялся он на ноги после инсульта, и потому беспокоить его расспросами не решился.